Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Истерики на дому: что делать, если тошнит от коронавируса

Вика Ли. Скриншот онлайн планерки МБХ медиа Всем привет! Меня зовут Вика Ли, и я больше не могу писать и читать про коронавирус. С понедельника у россиян «нерабочая» неделя, на которой власти почему-то рекомендовали работать удаленно. Редакция «МБХ медиа» ушла на удаленку еще 16 марта. Работать из дома лично мне очень нравится. Мне повезло жить в своей квартире с обустроенным домашним офисом, мой партнер готовит еду, а на случай, если Continue Reading


Читать полностью: https://voshod.org/lenta/isteriki-na-domu-chto-delat-esli-toshnit-ot-koronavirusa/

Об пластик - 2

Юзер Майк Тюканов написал коммент, после которого я просто хлопнул себя по лбу – почему мне не пришло в голову такое, казалось бы, лежащее на поверхности соображение?Конкретно, по поводу моих слов “<…> и у всех нашли микроскопические дозы этого самого микропластика. Понятное дело, что оно и не могло быть иначе, так как все люди в Continue Reading


Читать полностью: https://voshod.org/lenta/ob-plastik-2/

Интервью Дмитрия Халезова: «Торговец смертью» и «Оружейный барон» (ЧАСТЬ 1)


Виктор Бут (в оранжевой тюремной робе) и Дмитрий Халезов (в чёрной рубашке на заднем плане) в Уголовном Суде Бангкока, мужчина в очках — это Тило Тиелке (Thilo Thielke), корреспондент немецкого журнала Дер Шпигель.



Дмитрий Халезов вместе с супругой Виктора Аллой Бут и тайским адвокатом Виктора — г-ном Лаком Ниттиватвичарном (Lak Nittiwatwicharn).

Ниже перевод давнего оригинального интервью с английского по поводу Виктора Бута, которое дал Дмитрий Халезов своему другу — журналисту Даниилу Эстулину (Daniel Estulin). Само интервью находится по этому адресу в Интернете — www.danielestulin.com/2010/10/13/entrevista-dimitri-khalezov/ И которое позволит по другому взглянуть на ряд событий происходящих в последнее время.


Collapse )



Живые дети Беслана 10 лет спустя

Школьники, пережившие теракт, выросли. 10 лет спустя – их воспоминания, страхи, мысли о будущем.

«Радио Свобода» представляет репортаж о школьниках, которые пережили теракт в Беслане 1 сентября 2004 года.

181008

Зарина Цирихова, 24 года (на фотографии в центре):

Мы с сестрой, как и все, 1 сентября пошли в школу. Сейчас я понимаю, что тогда даже в воздухе все предвещало беду. Какая-то тишина на душе, мама как-то тревожно себя вела, то есть интуиция подсказывала. 1 сентября вообще не хотелось идти в школу, хотя я очень люблю праздники. Пришли мы на линейку, линейка чуть раньше началась, чтобы в жару мы не стояли. Обратили внимание на то, что в школе как-то было грязно, обычно у нас чисто после ремонта, а тут грязно, занавеси не висят. Мы спустились на линейку и услышали выстрелы. До последнего я думала, что фильм снимают. Стала искать где. Потом, думаю, наверное, шары в небо пускают. Потом, когда появились террористы, я не восприняла. Я видела все, я видела этих людей, но поверить в это не могла. Поэтому так застопорилась и думаю: что дальше, как? Неужели это на самом деле, неужели это с нами?

Их было сначала человек десять, затем все больше становилось. Они были все бородатые, в очках, с автоматами. Бежали на нас. Конечно, был страх. Я сначала выбежала со школы, мне как-то удалось это сделать. Но потом вспомнила, что Розита там, я вернулась. Нас стали загонять в спортзал. Они развесили в виде гирлянд бомбы: по бокам, дорожка из бомб, над нами висели бомбы, на кольцах бомбы были, ящики тротиловые стояли. Запомнила очень хорошо момент, когда увидела, как выглядит смерть. Когда нас стали загонять, моего одноклассника отец – большой очень, он был с нами, его сын один со мной учился, и еще у него был старший сын. Он начал нас всех успокаивать: "Успокойтесь, пожалуйста, все будет хорошо". К нему подошел террорист, схватил его за шею и поставил на колени, тогда они только ростом сравнялись. Схватил и говорит: "Если вы сейчас не закроете свои рты, я его убью". А мы никогда не видели, перед нами никогда не убивали, мы не видели войну. Мы стали друг друга успокаивать. Но это террориста не остановило, он ему выстрелил в висок. У того сразу закатились глаза, он рухнул. Вместо того, чтобы его вынести, его занесли вглубь зала, чтобы мы видели, как кровь растекается. Мы смотрели, он лежал прямо передо мной. Помню хорошо, когда нам сказали: надо вытереть кровь. Вытянули его сыновей, чтобы именно они вытерли кровь. Я помню, он снял с себя рубашку, трет кровь и плачет. Ему было так плохо. Человек повзрослел буквально за два часа, такой был взгляд. К сожалению, из них никто не выжил. Два брата и отец погибли.

Collapse )

Виктор Суворов: Кто-то подсовывает Путину цитаты Гитлера

Об этом Виктор Суворов«Радио Свобода» «Лицом к событию».



Участники программы обсуждают, как сказывается украинская ситуация на судьбе Владимира Путина, каким будет его будущее в связи с этим конфликтом. В передаче принимают участие Андрей Колесников, редактор отдела мнений «Новой газеты» и писатель Виктор Суворов. Ведет ее журналистка Елена Рыковцева. Она начала разговор с вопроса бышему разведчику ГРУ.

Елена Рыковцева: С нами на связи писатель Виктор Суворов, недавно его настиг очередной виток большой славы, он дал интервью под очень громким названием «Суворов: Режим Путина падет ровно через год, 23 июля 2015 года». Эта статья широко разошлась, все ее обсуждали. Я должна разочаровать сейчас нашу аудиторию: есть у меня такое подозрение, что Виктор Суворов сейчас откорректирует свой прогноз прямо у нас на глазах. Правда же?

Виктор Суворов: Да, конечно. Люди, которые вели это интервью, несколько неточно меня цитировали. Я назвал не точную дату, когда это случится, а назвал крайнюю дату. Это может случиться в любой момент, но я считаю, что больше одного года Путин, конечно, не продержится.

Елена Рыковцева: Все-таки вы продолжаете считать, что не продержится больше, чем один год?

Виктор Суворов: Да, конечно. То есть я говорю о том, что эта дата - 23 июля 2015 года — это крайний срок.

Елена Рыковцева: Поняла, в чем смысл вашей коррекции, что это крайний срок, а может случиться раньше. Это может быть через полгода, через три месяца. То есть в обратную сторону вы откорректировали свой прогноз. Мы сегодня говорим о том, с чем связан такой прогноз. Андрей, сегодняшняя, конечно, анекдотическая история с тем, как журналисты требуют сделать Владимира Путина героем, тем не менее, свидетельствует о том, что он любим в народе, что народ по-прежнему его неукоснительно поддерживает?

Андрей Колесников: Не то, чтобы любим, но поддерживаем — это очевидная вещь. Природа этой поддержки гораздо более сложная, чем кажется просто по голым цифрам социологических опросов. Симптоматично то, что мы сейчас как раз отмечаем столетие Первой мировой войны и столетие патриотического подъема, который был связан с этой самой войной. Природа этой любви примерно такая же. Через три года после этого была Великая Октябрьская социалистическая революция. Здесь прогнозы тоже все порушились, и весь этот патриотический угар был снесен последующими событиями, трагедиями, потерями и так далее. С другой стороны, мне кажется, прогноз столь скоро падения Путина столь же кажется оптимистическим, как и прогноз, который давала наша интеллигенция в декабре 2011 года, в январе-феврале 2012 года, когда спорили — год ему остался или два. Я как раз очень скептически относился к такому оптимизму и оказался прав. Путин паузу переждал очень грамотно, музыкальную паузу сделал удачную.

Тем не менее, когда-то Советский Союз, когда мы жили внутри него, казался вечным, даже во времена Горбачева не казалось, что он когда-нибудь рухнет. Очень немногие предсказывали его падение, и это казалось все равно фантастическим сценарием, как фантастическим сценарием из какой-то утопии кажется война на Украине. Просто представить себе еще года три-четыре назад сводки с полей в Донецке и Луганске, кажется дикостью абсолютной. Какие-то персонажи, которые выползают из времен гражданской войны, просто «Конармия» какая-то, всякие Бабаи, бог знает кто. Но, тем не менее, это реальность.

Реальность нам подкидывает такие ситуации, что любой прогноз может оказаться точным, может оказаться не точным. Мне кажется, главный вывод из сегодняшней ситуации: Путин окончательно дискредитировал себя в глазах мирового сообщества, то есть совсем.

Collapse )

Две недели в плену у террористов

Милана пробыла в плену 14 дней. Кажется, что она все время улыбается, но на самом деле ее мучают сильные головные боли, она не может смотреть на свет. У нее постоянно сбивается дыхание. Все время пребывания в плену Милану били и кололи неизвестными веществами, на ее руках – следы от инъекций. Там, в пыточной, она видела других пленных людей, мужчин, которых похители называли «Правым сектором» (как и Милану). Судьба их на данный момент неизвестна.

Девушка — профессиональный фотограф, неравнодушный гражданин. Зимой она, как и многие другие украинцы, ходила на Майдан. В Донецк поехала, чтобы пообещаться с местными жителями и «увидеть все своими глазами». 5-го мая в центре Донецка ее схватили и затащили в черный минибус.

180386

Что ты делала в Донецке?

Делала интервью с людьми у районной администрации. Фотографировала, что происходит, расспрашивала, что люди думают о предстоящем референдуме, за единую ли они Украину. Большинство, конечно, были за единую Украину.

Как произошло похищение?

Я собиралась на вокзал. Видела, что под моими окнами ходят люди в черной форме. Я дождалась момента, когда никого из них не было, и вышла. Была с сумкой и фотокамерой, как всегда. Я шла по одной из центральных улиц, не знаю ее названия. Меня обогнал минибус черного цвета, с раздвижной дверью. Двое мужчин схватили меня и затащили внутрь. Потом уже я поняла, что в том месте, где я была, эти люди считались охранниками. Высокие, подтянутые все, спортивные. В машине не было сидений, пусто. Мне на голову сразу одели тряпичный темный мешок.

Что происходило в машине?

Они молчали. Я очень испугалась. Машина остановилась, они вышли минут на 15. Потом вернулись и внезапно ударили меня в затылок.

Очнулась я в каком-то помещении. Руки были связаны за спиной, на глазах - плотная повязка.

Рядом были люди?

Да. Такие, как я.

Что они делали?

Все сидели молча. Нам нельзя было друг с другом общаться.

Там был охранник?

Да, всегда.

Какие приказы они давали?

Если заходил их главный, мы должны были сидеть с закрытыми глазами.


Collapse )

Анастасия Ходорковская: у меня папа выходит из тюрьмы спустя 10 лет!

Дочь Михаила Ходорковского Анастасия рассказала Павлу Лобкову о том, какие эмоции она испытывает по поводу освобождения Михаила из колонии в Сегеже и как складывалась ее жизнь те 10 лет, что Ходорковский находился в заключении.

Лобков: Скажите, вы верите в то, что ваш отец освобожден или поверите, когда лично с ним пообщаетесь?

Ходорковская: Я понимаю, что полностью смогу в это поверить и осознать, когда увижу папу, смогу его обнять, сказать что-то. Но сейчас у меня есть какое-то глубокое чувство убежденности, что это действительно происходит, хотя есть другая сторона этого чувства, которая мне не позволяет до конца поверить.

Лобков: Какая именно сторона?

Ходорковская: Вы знаете, прошло 10 лет, и я настолько привыкла жить в этой реальности, где мой папа находится в тюрьме, где я его могу видеть лишь раз в три месяца. Сейчас осознать и принять, что я теперь смогу, возможно, видеть его каждый день, общаться с ним прямо, не думаю, что кто-то что-то слушает, это фактически нереально за два дня. Я до сих пор заикаюсь.

Лобков: Вам все можно. Анастасия, когда вы в последний раз видели своего отца?

Ходорковская: У меня уже все смешалось, я помню, мы в сентябре туда ездили.

Лобков: У вас какие ощущения были по тогдашним впечатлениям о том, что он думает о своем возможном освобождении? Вообще что он говорил вам тогда?

Ходорковская: Это столько уже длится, что мы не обсуждали само освобождение. Уже привыкаешь приезжать и просто проводить время с близким тебе человеком, особо не мусоля, как ты думаешь, когда ты выйдешь.

Лобков: А вас оставляли наедине или при этом все равно кто-то присутствовал?

Ходорковская: Нет, мы трои суток проводим вместе, я, моя мама, мои братья и папа. Через день братья выходят из колонии, через два – я, в последнее время я на все трое суток оставалась.

Лобков: Его физическое состояние, каково, каково его здоровье? Он жаловался в последнее время?

Ходорковская: Он никогда не жалуется на здоровье. Он всегда говорит, что все замечательно.

Лобков: Как вы думаете, это оптимизм или это правда?

Ходорковская: В целом я считаю, что он в довольно хорошей физической форме. Да, есть какие-то погрешности, естественно, находясь в подобных местах, невозможно быть 100% здоровым.

Лобков: А чем он занимался, какой работой нагружали его в Сегеже? Говорил он вам?

Ходорковская: Последнее, что я помню, что мы обсуждали, они папки делали.

Лобков: Бумажные?

Ходорковская: Не бумажные, с железными заклепками, которые подшивать надо.

Лобков: Офисные?

Ходорковская: Да. Я просто помню, как зимой прошлой обсуждали, что очень холодно, и он не чувствовал, когда ранил пальцы. У меня просто очень яркая картина перед глазами осталась до сих пор.

Лобков: Анастасия, в 2003 году, вам же было 6.

Ходорковская: Лет 12.

Лобков: Его забирали в Сибири, вы были в этот момент не с ним. Вам тогда сразу ваша мама сказала, что папу забрали в тюрьму или иногда как детям говорят, что уехал в командировку? Сразу ли вам рассказали правду?

Ходорковская: Я не помню, чтобы мне рассказывали каких-то сказок. В семье, благодаря папе, вообще не принято сказки рассказывать, принято говорить все напрямую. Честно говоря, вспоминая то время, когда сажали Платона Лебедева и папу, я намного ярче помню момент, когда Платона Лебедева посадили. Я буквально помню место, где я находилась, эмоции, которые испытывала. Видимо, у меня так не прошел шок, что когда посадили папу, у меня не перекрылось в детском мозгу.

Лобков: Если возвращаться к событиям 2003 года, посадив Платона Лебедева в июле, власти как бы давали возможность вашей семье уехать из России, такое окошечко – поделиться собственностью и уехать из России. По крайней мере, об этом сейчас пишут очень многие, уже историки дела ЮКОСа. Вы обсуждали в семье это, что всей этой ситуации можно было избежать еще тогда?

Ходорковская: Конечно, вся эта ситуация перемывалась вдоль и поперек. Конечно, думали о том, как можно было бы избежать, и можно было бы вообще, все эти альтернативные реальности и все прочее. Но всегда понимали я и все вокруг меня, что то решение, которое принято, оно уже принято, и убиваться по тому, что можно было бы сделать как-то иначе, это просто глупо.

Лобков: То есть решение вашего отца было для семьи абсолютным, вы не пытались его переспорить? Или все-таки пытались тогда?

Ходорковская: Это было в режиме обсуждения, это не было в режиме – меняй свое решение, сворачивайся и уходи. Нет, он уже принял это решение.

Лобков: Что он останется в России и будет ждать того, что случится. А с того времени он сильно изменился внешне, внутренне? Видно, что он сильно поседел.

Ходорковская: Да, бесспорно, тут не поседеешь. Очень тяжело сказать о каких-то изменениях, потому что когда его посадили, я была достаточно мала. Какие-то визуальные образы у меня не сохранились, скорее, просто ощущения. Каждый раз, когда я его вижу, я тоже не выношу оттуда каких-то четких картин.

Лобков: Людмила Алексеева сегодня высказала такую мысль, что после выхода из тюрьмы ваш отец мог бы стать символом правозащитного движения, таким как Ганди или Нельсон Мандела, поскольку опыт тяжелый, который он пережил, дает глубину восприятия жизни. Вы почувствовали, что он внутри стал другим человеком, что он по-другому выражается? Могли бы вы детали какие-то привести?

Ходорковская: Детали привести очень сложно. Проводя с ним время, читая его статьи, я понимаю, что тот человек, который сейчас, в настоящем времени присутствует, он несколько другой, чем был раньше. Раньше у него была одна сфера жизни – работа, семья, карьера, и сейчас прибавилось…

Лобков: Я просто помню, он был чрезвычайно уверен в себе, человеком очень уверенным в себе.

Ходорковская: Да.

Лобков: Ощущение, что мир мой, было у него в 2003 году.

Ходорковская: Возможно, не было каких-то сомнений.

Лобков: А сейчас он стал сомневаться в том, что он делал, например, как он развивал бизнес? Стал ли он сомневаться в самой идеологии предпринимательства такого агрессивного, бурного, которым он занимался?

Ходорковская: Вы понимаете, что на вопрос касательно бизнеса и предпринимательства мне ответить тяжело, потому что мне не с чем сравнивать. Тогда я ничего об этом не знала, тогда существовал папа, который меня воспитывал, готовил меня к экзаменам, возил меня погулять.

Лобков: По какому предмету готовил вас?

Ходорковская: По математике.

Лобков: Вы вместе решали задачи?

Ходорковская: Да, шли очень серьезные подготовки  перед каждым экзаменом.

Лобков: А о чем вы говорили с ним на свиданиях? Ну, то, что можно сказать публике.

Ходорковская: О чем мы только не говорим. Мы обсуждаем и ту ситуацию, которая создается в стране. Я порой могу прийти и спросить, а почему две страны дерутся, выясняют отношения, когда я до конца не понимаю. Как раз были стычки, я уже не помню кого. Важнее сам факт разговора, сам факт осуждения, наверное, не темы, а просто.

Лобков: Здесь интерес к Михаилу Ходорковскому не ослабевал. Наш канал тоже выступал, поздравлял с юбилеем. Говорят, что Михаил Борисович смотрел эту программу в записи. Смотрел?

Ходорковская: Мы все смотрели. Честно мы сидели и боялись, что сейчас телевизор отключат, потому что здесь очень часто произносилась фраза, что у нас есть сегодня еще один зритель. Мы думали, что сейчас это до кого-нибудь долетити все. С очень большим удовольствием, папа был очень рад, ну очень рад, он, не отрываясь, смотрел на все эти поздравления, обсуждения. Он же видел поздравление старшего сына Паши с Дианой, чувствовалось, насколько для него это было важно.

Лобков: Анастасия, а как вообще изменилась ваша жизнь после ареста в 2003 году? В материальном смысле стали ли вы жить хуже? Отвернулись ли от вас те, кто раньше были друзьями? Бывает же, когда человек успешен, у него много друзей, а когда с человеком что-то случается, сразу телефоны замолкают. Как вообще люди относились вокруг вас к тому, что его арестовали, потом его посадили, потом его посадили еще раз в 2010 году?

Ходорковская: Наверное, люди просто разделились на тех, кто… Сейчас мне приходит очень много сообщений от моих друзей, которые говорят, что «мы тебя воспринимаем, как Настю, которую знаем лично. И все новости, которые поступают, мы воспринимаем через призму знакомства с тобой». В процессе разговоров с ними я понимаю, что именно эти люди рядом со мной и остались, всех остальных я стараюсь держать подальше, потому что есть люди, которые могут использовать, которые могут общаться в интересах более меркантильных.

Лобков: До 2003 года было таких много, и арест отсеял очень многих, правильно я понимаю?

Ходорковская: Скорее, да. Арест сделал для меня в том возрасте очень явным, что могут быть такие люди, а могут быть такие. До 2003 года для меня они были все друзья, все прекрасны. Люди разные, разные характеры, ну мало ли что.

Лобков: А с материальной точки зрения, когда кормилец семьи за решеткой, сильно изменился ваш уровень жизни?

Ходорковская: Я вам точно не могу сказать, потому что я никогда не акцентировала внимание на материальных благах, что сегодня у меня было 300 рублей, завтра 299, а послезавтра 298, вот оно и пошло. Я просто исходила из того, что есть, у меня понимания, насколько сегодняшний день отличается от того, не было.

Лобков: А чем вы сейчас занимаетесь?

Ходорковская: Я учусь, я все еще учусь.

Лобков: На кого?

Ходорковская: На психолога.

Лобков: Если Михаил Борисович станет политическим деятелем, общественным деятелем, будете ли вы с ним работать, будете ему помогать? Или у вас свой путь и не хотели бы соединять семью и работу?

Ходорковская: А мы посмотрим, посмотрим, какой отец будет теперь работодатель. Я не отрицаю, что появятся какие-то интересные идеи, в которых я смогу себя проявить. Я с удовольствием буду в таком случае работать с папой. Почему нет?

Лобков: Отец вам вообще рекомендовал, какую профессию выбрать?

Ходорковская: Когда я выбирала профессию психолога, папа уже находился в тюрьме.

Лобков: Это была еще Чита, да?

Ходорковская: По-моему, да. Я писала в письме папе, что я иду на психологический факультет, извини, что не экономика или что-то более реальное. На что я думала, что будет не самая положительная реакция, а он очень положительно отреагировал на это, сказал: «Хорошо, давай в психологию».

Лобков: Настя, я не могу вас не спросить, как вы думаете, почему Владимир путин принял такое решение в отношении папы? Вы не могли об этом не думать, ни как дочка, ни как психолог.

Ходорковская: В течение этих двух суток я от себя отстраняю мысль и вопросы на тему почему, как это произошло. Вот честно, сейчас знать не хочу. Я сейчас даже об этом думать не хочу. Решение принято, у меня папа из тюрьмы выходит. Я вчера, наверное, раз 500 повторила эту фразу, чтобы хоть как-то понять, что происходит. У меня подруга сидела: «Настя, замолчи!». Для меня сейчас важно вот это - у меня папа выходит из тюрьмы спустя 10 лет! Мне все равно, по какой причине это происходит.

Лобков: У вас есть какое-то внутреннее чувство, говорят о существовании таких чувств, когда вы с ним увидитесь?

Ходорковская: Не знаю, мне кажется, что в течение недели.

Лобков: То есть никакие сотрудники, никакие посредники не выходили на вас, на вашу маму в течение дня и не намекали на обстоятельства возвращения Ходорковского, когда он приедет, может, вам нужно в Питер поехать, на какую-то секретную квартиру? Где вы его ждете?

Ходорковская: Мы понимаем, что нужно быть в готовом состоянии. Лично я не слышала никаких конкретных фраз типа «собирайте вещи, покупайте билет туда-то» или «езжайте на ту квартиру». Я знаю, что он покинул колонию. В каком направлении, с кем он куду едет, я не знаю.

Лобков: То есть вы знаете то, что знают информационные агентства и те люди, которые сейчас находятся в Сегеже?

Ходорковская: Да.

Лобков: В Сегеже одни ворота, я правильно понимаю, через которые он может выйти или его могут вывести?

Ходорковская: Да.

Лобков: Центральные ворота между двумя башнями?

Ходорковская: Да, в общем, да, оттуда.

Лобков: Вы всегда туда ездили на машине из Петрозаводска или на поезде?

Ходорковская:

Мы на поезде ездили до Сегежи и оттуда на каких-то колесах доезжали до гостиницы, до отца.

Лобков: Сайт «Русский пионер», ассоциированный с определенной частью президента, сообщает, что он находится в Европе.

Ходорковская: Им виднее, я не знаю. Вполне возможно. Честно, заявить что-нибудь, а потом в реальности окажется что-то другое, не хочется, потому что я не знаю. Честно, я просто не знаю.

Телеканал "Дождь", 20.12.2013 (ВИДЕО)

Несломленные: женщины, прошедшие лагеря

Эти истории так схожи и вместе с тем различны.

Сначала у них было все: молодость, личное счастье, перспективы, образование, карьера, любимые друзья, но жизнь вкупе с неумолимо жестоким ходом истории стерли их, подобно торнадо. Эти женщины прошли сталинские лагеря. Но вопреки травле и побоям, нечеловеческим условиям труда и убогому быту, предательству друзей и мучительно долгой разлуке с близкими они сумели добиться справедливости, восстановить свое поруганное имя и рассказать всему миру правду. Эти истории так схожи и вместе с тем различны, потому что у каждой героини свой характер, свой способ выживания и своя особая пост-лагерная судьба. Редакция портала womanontop.ru отобрала наиболее сложные, яркие и трагические фигуры: Евгения Гинзбург, Ефросинья Керсновская, Ариадна Эфрон и Тамара Петкевич.

179058

Евгения Гинзбург – мемуарист, журналист, историк, автор культового романа «Крутой маршрут» и мать знаменитого писателя-шестидесятника Василия Аксенова.  Когда-то она была женой партийного деятеля и убежденной коммунисткой, но, как и многие из тех, кто свято верил в светлое советское будущее, стала жертвой системы, которой сам же служила. 1937 год косил всех без разбора: ведь для того чтобы стать «врагом народа» и оказаться по ту сторону колючей проволоки, достаточно было не понравиться соседу или коллеге по работе. Так же произошло и с Гинзбург: вместе с мужем она была арестована на 10 лет по 58 статье. Чуть позже в тюрьме оказались и родители Евгении Семеновны, а ее младший сын Василий был отправлен в детский дом.

Так безоблачная и успешная  жизнь советских граждан стремительно пошла под откос. Очевидцы, правда, утверждают, что Евгения Семеновна в своих мемуарах исказила действительность и преувеличила долю своих страданий; иные и вовсе называют ее лагерную судьбу «счастливой». Впрочем, с общечеловеческой точки зрения,  довольно проблематично назвать «счастливыми» 18 лет изгнанничества, скитания по тюрьмам, существования на крайнем Севере, разлуку с детьми, гибель старшего сына в блокадном Ленинграде… Тем не менее именно в лагере Евгения Семеновна встретила своего третьего мужа – Антона Вальтера, врача, немца по происхождению и католика, с которым они удочерили круглую сироту Тоню. «Она испытала, много несчастий, но не знала ни тоски женского одиночества, ни боли безответной или обманутой любви», — так вспоминали о Гинзбург ее знакомые. В конце концов, Евгения Семеновна все-таки добилась своей реабилитации, была восстановлена в партии и даже выехала в 1976 году во Францию и Германию, где гостила у писателя Генриха Белля.

…Она скончалась в 1977 году, но память о ней и ее «Крутом маршруте» до сих пор жива. В перестройку Галина Волчек  поставила на сцене «Современника» одноименный спектакль по мемуарам Евгении Семеновны. Он идет вот уже 24 года, и интерес публики к нему ничуть не ослабевает. Главную роль играет Марина Неелова.

«Нам дорог каждый кусок нашей жизни, даже самый горький», — писала Гинзбург. Может, именно в этом и кроется ответ на вопрос «как можно перетерпеть и преодолеть все то, что выпало на ее долю»? И не о том ли писал Бродский: «Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность»?

179059

Ефросинья Керсновская – блестяще образованная дворянка, знавшая 8 европейских языков, одесситка, бессарабская помещица, узница ГУЛАГа, автор уникальной иллюстрированной книги «Сколько стоит человек». Об ее извилистой судьбе можно снять лихо закрученный остросюжетный сериал, но такую историю вряд ли передаст даже самый талантливый сценарист и литератор с буйной фантазией.

Ефросинья Антоновна родилась в семье криминолога и лицейской преподавательницы, ее старший брат уехал учиться в Париж, как потом оказалось – навсегда. Впоследствии он стал известным в Русском Зарубежье историком. А вот наша героиня вместе с родителями осталась в России и на себе познала все «прелести» новой власти. Во время Гражданской войны отца Керсновской арестовали и только чудом не расстреляли; семья вынуждена была бежать из Одессы в Бессарабию, деревню Цепилово (их тогдашнее родовое имение).

Ефросинья, несмотря на свое происхождение и воспитание, вовсе не была этакой рафинированной томной барышней-белоручкой: ампула чеховской Раневской ей претило. О крутом нраве нашей героини ходили легенды. Она собственноручно занималась хозяйством, выращивала виноград и зерно, поднимая с нуля родовое имение. «Папа, как английский король, «царствовал, но не управлял», — писала Керсновская. Поэтому именно она была вынуждена  расплачиваться с кредиторами после смерти отца. Впрочем, Ефросинье Антоновне все было по силам. До того момента, как их с матерью не выставили на улицу, отобрав имение.

«Какая крупная, душистая малина! И вообще, как хороша жизнь, как ярко солнце на чистом, голубом небе! Наверное, мама уже раскатывает тесто. Кто взял у меня из рук решето с малиной? Не помню… Вот мама стоит в халате, перепачканном мукой; в руках, вымазанных тестом, черная сумочка. Зачем? Что это за люди? Чужие, незнакомые… Все молчат. Или я просто не слышу? Такое чувство, будто меня стукнули по голове. Не больно… Но я ничего не понимаю. И небо уже не голубое», — на той идиллической картинке и уютной мысли о домашних варениках  для Ефросиньи Антоновны оборвалась связь с прошлой жизнью.

Однако и тогда Керсновская отчаянно пыталась трудиться, не чураясь даже самой тяжелой физической работы. Выкорчевка деревьев, распилка дров… Впрочем, со временем ей перестали давать даже такую работу: «зажиточную помещицу» (которая на самом деле вовсе не была таковой) необходимо было стереть с лица земли. Тогда предприимчивая Ефросинья решила спасти мать, отправив ее вслед за родственниками в Румынию (кто знал, что вновь увидятся они только спустя 20 лет), а сама сдалась властям, не дожидаясь ареста. Из родных южных широт Керсновскую отправили в Сибирь. Работа на лесозаготовках, в шахте, лазарете и морге, болезни, нечеловеческие условия труда и деградация заключенных…

«Женщин, желающих заработать добавок к лагерному пайку – что-нибудь вроде белой булки или горсти конфет, сахара или кусочка масла, – всегда было достаточно.  Груды замерзших экскрементов вокруг «очков» и желтоватая наледь на всем полу не мешали кавалеру сначала угостить каким-либо лакомством свою избранницу, а затем… <…>Нет! Это нужно увидеть, чтобы понять, до чего могут дойти люди. Невольно задаешь себе вопрос: «Да люди ли это?»

А еще был приговор к высшей мере за побег (Керсновская прошла по тайге 1500 км!) Но Ефросинье Антоновне повезло: расстрел заменили 10-летним сроком.

Уже после своего освобождения, в 60-е, Керсновская нашла свою мать и переехала в Ессентуки, в крошечный дом с прекрасным садом. Там они воссоединились, но, увы, только на 4 года.

После смерти матери Ефросинья Антоновна осталась там же. Она прожила долгую жизнь: родилась еще в царской России, отбывала срок и освободилась в СССР, застала перестройку и умерла уже в другой, новой стране, в 1994 году.

179060

Ариадна Эфрон – этой большеглазой красивой женщине с редким древнегреческим именем выпала на редкость трудная судьба, превзошедшая любую античную трагедию. Она родилась в семье поэтаМарины Цветаевой и публициста Сергея Эфрона: развитая не по годам, эта девочка потрясала всех увидевших ее взрослых. В 4 года она уже писала стихи, с 6 – начала вести дневник. Она свободно читала по-английски и по-французски. Аля (так называли ее близкие) жила 3 года в Чехословакии, а потом 12 лет во Франции, где окончила училище прикладного искусства и высшую школу Лувра. Ее преподавателями были маститые художники, ей пророчили блистательное будущее, но Ариадна решила уехать в СССР. «Дура, куда ты едешь, тебя сгноят в Сибири!» — пророчески воскликнул Бунин, узнав, что Ариадна возвращается на родину.

Этот переезд действительно оказался фатальным для всей семьи Цветаевых-Эфрон. Хотя Аля об этом не подозревала и радостно восприняла новую Москву («великую Москву великой страны»), которую видела последний раз ребенком. Она устроилась на работу в редакцию журнала «Revue de Moscou» и впервые в жизни влюбилась – в журналиста Самуила Гуревича. Им выпал один счастливый год – 1937, как это ни парадоксально. Ариадна искренне любила своего «Мулю», не замечая ничего вокруг (в том числе того, что Гуревич был женат). А вот насчет истинности чувств Самуила некоторые биографы и очевидцы событий не имеют однозначного мнения: говорят, что именно он был приставлен к Але для слежки.

В 1939 Ариадну Эфрон арестовали по статье 58 за шпионаж, а следом и ее отца – Сергея Яковлевича. Из Али выбивали признания: не выдержав карцера, пыток и унижений, она была вынуждена оговорить себя и отца. Вскоре она отказалась от своих слов, но это не имело никакого значения. Эфрон был расстрелян. В 1941 году нищая, не приспособленная к быту, ненужная своему времени Цветаева повесилась в Елабуге. В 1944 году на войне погиб 19-летний Мур, младший брат Али. А в 1952 был расстрелян и ее любимый – Самуил Гуревич. «Теперь уже надеяться не на что. <…> Живу как будто четвертованная», — с горечью писала Эфрон. 8 лет лагерей, повторный арест, Сибирь, пожизненная ссылка, работа уборщицей в школе и реабилитация только спустя 16 лет  — вот, что ждало эту талантливую женщину с европейским образованием.

Ариадна Сергеевна скончалась от обширного инфаркта 26 июля 1975 года. У нее с молодости было слабое сердце, на котором сказалась и ее извечная тяга к курению. «Курю, конечно, много, — что поделаешь — наследственность!» — писала Аля своей тете Анастасии Цветаевой.

Она прожила сложную жизнь, но в итоге добилась восстановления своего и отцовского имени, и того, что читатели получили доступ к творчеству Цветаевой. Ариадна билась с редакторами за каждую букву: и только благодаря ее упорству и безграничной вере в талант своей матери мы имеем наиболее полное собрание сочинений поэта.

179061

Тамара Петкевич – петербурженка, интеллектуалка, заставшая отголоски блистательного серебряного века. У нее были молодость, красота, гибкий ум, преданные друзья, 6-комнатная квартира на Петроградской стороне, отец – партийный деятель, блестящие перспективы и любимый город. Но потихоньку суровая эпоха начала разламывать все то, что было дано нашей героине: начиная от жилплощади и заканчивая счастьем замужества и материнства. «Забудьте, что вы человек! Забудьте, что вы женщина!» — кричали ей, стремясь задавить волю. «Я – никто. Никакой профессии уже не будет» — в минуты отчаянья думала наша героиня. Но, к счастью, судьба распорядилась по-другому.

Тамару Владиславовну арестовали в 1943 году. 23-летнюю девушку, потерявшую в блокадном Ленинграде мать и младшую сестру Ренату, обвинили в том, что она «ожидала прихода Гитлера».  Удары судьбы так и сыпались на некогда всеобщую любимицу. Ее отец сгинул в сталинских лагерях, свекровь и муж малодушно отказались от нее, со временем выяснилось, что на нашу героиню писали доносы близкие петербургские друзья. Единственной отрадой среди тотального предательства для Тамары Владиславовны стало рождение сына, но и с ним она была разлучена обманным путем.  Попытка личного счастья тоже обернулась трагедией: от тяжелой болезни скончался ее возлюбленный Николай. И тем не менее именно в лагерях Тамара Петкевич нашла свое актерское призвание и обрела друзей, нерушимая связь с которыми сохранилась на долгие годы.

«Сам ты еще не очень разобрался, кто и что ты есть, а у человечества припасены души, именно на первых порах готовые помочь со всей безоглядностью. Тем они и предсказывают, каким тебе положено стать, дабы соответствовать Божьему промыслу».

Тамара Петкевич вернулась в родной Петербург в 1959 году и по сей день живет в любимом городе. Член Союза писателей, лауреат многочисленных премий – она давно известна по всему миру.

Эти сложные истории вызывают целый спектр различных эмоций, однако ясно одно: перед нами сильные и незаурядные личности, которые вопреки всему сумели добиться справедливости и занять свое особое место в культуре.

Алексей Курцин о ЮКОСе



Алексей, что Вы знали о ЮКОСе, когда пришли туда работать, почему выбрали именно эту компанию?

Попал я туда, по сути, случайно, хотя,как теперь уже думаю, учитывая последующие события, может быть и неслучайно. Но о ЮКОСе я знал в тот момент не очень много, в большей степени звучала аббревиатура «МЕНАТЕП», если не ошибаюсь, «межотраслевые научно-технические программы». Соответственно, Банк «МЕНАТЕП». У меня знакомый работал в инвест-управлении Банка «МЕНАТЕП»и мы обсуждали то, чем они занимаются. А вот о ЮКОСе я знал не очень много, и когда пришел, пришлось, собственно, знакомиться с компанией по ходу работы.

Вы в ЮКОСе с конца 1997года. К тому моменту компанию уже два года контролировала команда Ходорковского.Известно, что ЮКОС им достался с падающей добычей, с высокой себестоимостью производства, с долгами перед бюджетом и трудовым коллективом, добывающие«дочки» были облеплены бандитами и так далее. К моменту Вашего прихода эти проблемы были уже в основном преодолены, или же и Вы успели принять участие в разгребании этих завалов?

Ну, каких-то вопросов я в своей работе на касался, ну, например то, что связано с бандитами, очень многие вещи я видел просто изнутри, в связи со спецификой функционала управления делами. Это прежде всего связано со всеми вопросами совершенствования корпоративного управления, реализации многих проектов. В общем, со всем тем, что в конечном итоге привело к достаточно значительным успехам в развитии компании. Компания стала, как любили говорить тогда,транспарентной. Объяснялось это тем, в том числе, что через управление делами проходили достаточно большие объемы документов, все организационно-распорядительные документы, регламентные документы, все крупные проекты. Частично управление делами участвовало в контроле выполнения этих поставленных задач, поручений распорядительных документов. И я как бы изнутри сумел увидеть то, как вообще ставились задачи, уровень постановки задачи,уровень организационной работы, организацию контроля за выполнением, организацию обратной связи. То есть все основные элементы корпоративного управления, из которых, собственно говоря, и сложились те результаты, которые позволили впоследствии увеличить капитализацию ЮКОСа и, собственно, двигаться к намеченным целям. Если конкретно говорить вот об облепленных «дочках», то надо сказать, что был принят целый комплекс мер, чтобы все эти дочерние и зависимые общества в конечном итоге попали на баланс ЮКОСа в ОАО «НК ЮКОС». Были назначены кураторы, и таким образом был организован достаточно жесткий контроль.

Чем ЮКОС был не похож на ваши прошлые места работы? Что больше всего понравилось, к чему вам было сложно приспособиться?

До того я в крупных компаниях не работал, поэтому сравнить особенно было не с чем. И сейчас мне достаточно сложно вспомнить, что именно в первые моменты было приоритетным. Единственное, я могу сказать, что, конечно, в двоичном коде «нравилось/не нравилось» оценить все то, что происходило в те моменты, ну, достаточно сложно.

Работать в «ЮКОСе» было сложно?

Да, в определенной степени. Потому что, как я уже сказал выше, уровень задач был высокий, а задачи всегда исполняют люди. Поэтому требования к людям и к их исполнительской дисциплине предъявлялись самые высокие. Конечно, это создавало определенные сложности в работе, но это был несомненный рост,конечно.

Вы помните кризис 1998 года?Ходорковский говорил, что «хуже года не было». Как вел себя коллектив в этой фактически катастрофической ситуации?

Да, кризис 1998 года я помню, и не только потому, что я работал в то время в ЮКОСе, я думаю, любой россиянин, на тот момент соприкоснувшийся со всеми перипетиями кризиса, конечно же, наверное, до сих пор все это помнит,потому что речь шла не только о сложностях с работой, но и о личных сбережениях,и о финансовых вопросах. Весь этот комплекс проблем, конечно, касался каждого человека. Ну, а что касается ЮКОСа, то, насколько я помню, было сокращение,скорее всего, приходилось резать по живому, но это был как раз тот этап, с которого начались самые существенные изменения в корпоративном управлении, и они были связаны с созданием новых управляющих организаций, ЗАО «ЮКОС-ЭП» («Эксплорейшн энд Продакшн») и «ЮКОС-РМ» («Рефайнинг энд Маркетинг»). То есть, как принято в нефтяной отрасли, upstream и downstream. И управляющей организацией ОАО «НК ЮКОС» стала компания ООО«ЮКОС-Москва». Вот эта реструктуризация привела, видимо, к более четкому распределениюнаправления работы. Люди были перегруппированы по этим новым направлениям работы, и это существенным образом повлияло на дальнейшую жизнь ЮКОСа. Собственно говоря, в таком виде ЮКОС продолжал существовать вплоть до 2004 года, дальше там были определенные реорганизации, насколько я мог судить, находясь уже в других местах. А так вот ЮКОС жил в таком и организационном устройстве, и в таком ритме все это оставшееся время. И, несомненно, все эти события, я думаю, способствовали сплочению коллектива, что тоже было немаловажно, конечно.

С 2000 года ЮКОС начал преображаться. Компания перешла на западные стандарты бухгалтерского учета,появились иностранные топ-менеджеры и независимые директора. Слова«транспарентность» и «прозрачность» стали ключевыми при описании происходящего в ЮКОСе бизнес-процесса. Какие у вас сохранились воспоминания от этого этапа развития компании?

Несомненно, это было все очень интересно. Я бы в этой связи вспомнил один проект, в котором сам участвовал (начало реализации проекта, по-моему,2002 год). Была создана достаточно внушительная команда, в том числе с представителями внешних консультантов из консалтинговой компании «Большой четверки». Этот проект был посвящен оптимизации регламентной базы, соответственно, оптимизации бизнес-процессов и бизнес-моделей компании. Мне удалось побывать в нескольких дочерних обществах. Это было очень интересно, и как мне показалось, это было интересно не только нам, и в самих дочерних обществах тоже к этому отнеслись и с пониманием, и, во всяком случае, мы чувствовали отдачу.

Вас арестовали 16 ноября2004 года, а буквально через месяц никому не известное ООО «Байкалфинансгрупп»купило «Юганскнефтегаз». Потом, в рамках процедуры банкротства, были распроданы другие активы, и в конце 2007 года, то есть через 10 лет после вашего прихода в ЮКОС, компания была ликвидирована. У Вас хватало сил и желания следить из заключения за всеми этими перипетиями, которые происходили с ЮКОСом в этот период?

Ну, вообще надо сказать, что тема была настолько злободневна, что я думаю, даже люди далекие от ЮКОСа и от работы в нем, более-менее разбирались в тех событиях, и какой-то общественный интерес был, я думаю, достаточно большой к этой теме. Но я, естественно <следил за событиями вокруг ЮКОСа>, хотя бы даже исходя из того, что по всем этим событиям, связанным с ЮКОСом, можно было предполагать, какие изменения в судьбе будут в дальнейшем, так как я в тот момент, как вы уже справедливо заметили, находился за решеткой. Конечно, я следил достаточно внимательно. А что касается покупки «Юганскнефтегаза» через «Байкалфинансгрупп», то я достаточно хорошо тоже помню этот момент, и помню даже,что сокамерники как минимум с большой иронией относились вот к этой финансовой операции, к этой сделке.

Вы проработали в ЮКОСе около семи лет. Скажите, в течение всего этого времени, когда незнакомые люди слышали от Вас, что Вы работали в ЮКОСе, как они реагировали?

Вы знаете, на протяжении семи лет,если приходилось говорить, что я работал в ЮКОСе, реакция была достаточно сдержанной. Мне кажется, эта информация ничем не отличалась бы от информации,что я работаю, допустим, в «Сиданко» или в ТНК. То есть в любой другой нефтяной или какой-то иной крупной компании. А вот я помню, в 2004 году уже, возможно это было где-то в октябре, вот это уже вызвало такую определенную реакцию. Я помню, что был в гостях, и когда случайно там зашел разговор, где я работаю,это вызвало такую достаточно сложную реакцию у людей. То есть все оценили сложность положения, в котором, наверное, оказался и я, и любой другой сотрудник компании. Ну, и было определенное сочувствие, насколько я помню.

Банкротство ЮКОСа уничтожило целый пласт корпоративной культуры,множество профессиональных и амбициозных людей остались без любимой работы. О чем, что погибло вместе с ЮКОСом, Вы сейчас жалеете больше всего?

Может быть единственный вопрос, с постановкой которого я не согласился бы все-таки. Дело в том, что да, ЮКОСа больше не существует как юридическое лицо, но все-таки если говорить о корпоративной культуре, в том числе, о той корпоративной культуре, которая была взрощена в ЮКОСе, то все-таки ее носителями являются люди. И если мы говорим о любой культуре, корпоративной ли или, допустим, литературе, искусстве,живописи, как составляющей общечеловеческой культуры, то, допустим, уход каких-то художников, завершение работы каких-то школ не прекращало реализацию каких-то идей, заложенных в этих школах. Аналогично так же можно говорить и о ЮКОСе – все то, что было заложено, реализовано, все то, что люди впитали в себя за время работы в ЮКОСе, я думаю, это все осталось, и люди это все используют в жизни, в работе и это замечательно.

Не так давно, в апреле этого года,прошло мероприятие под названием «Юпати», которое было посвящено 20-летию ЮКОСа. И вот в преддверии этого события, когда я встречался с организаторами,мне рассказали такой интересный эпизод. Как оказалось, достаточно часто люди в работе встречаются с документами, которые созданы на основе разработанных в ЮКОСе положений, инструкций, иного рода регламентов. И один раз кто-то рассказывал, что смотрят документ, какую-то инструкцию, и вдруг в колонтитулах всплывает «нефтяная компания «ЮКОС». И вот я думаю, что ЮКОС навсегда остался в колонтитулах истории и, возможно, еще будут какие-то ситуации, когда это название будет в каких-то исторических контекстах всплывать. Я в этом уверен.

Домашний арест - хуже тюрьмы

177863

Проведя под домашним арестом три с половиной месяца, могу сказать точно: это намного хуже тюрьмы.

А для Сергея Удальцова домашний арест, несомненно, будет намного хуже подписки о невыезде. На Западе эта мера пресечения подразумевает запрет на выход из дома ночью, ношение электронного браслета и контрольный звонок вечером. Но на постсоветском пространстве домашний арест — самая омерзительная из всех мер пресечения.

В тюрьме плохо, зато все понятно. Это не твой дом, это казенный дом, тебя с вертухаями разделяет запертая железная дверь, и, как ни странно, с этим легче примириться психологически, чем с домашним арестом. Несколько дней за решеткой — и полная адаптация. И приносящее облегчение осознание того, что рано или поздно ты все равно отсюда выйдешь.

Другое дело — домашний арест. Тюрьмой становится собственный дом. Запертая дверь больше не служит защитой. А если тюрьма в твоем доме — она и в тебе самом. И домашний арестант начинает ненавидеть свой дом, даже если раньше мечтал именно здесь прожить всю жизнь. Начинает казаться, что дом осквернен, что жить здесь невыносимо. А окна без решеток служат дрянную службу. Когда оказываешься под домашним арестом — вид из окна раздражает. Потому что внешний мир под запретом. А в тюрьме его как будто вообще не существует.

Разница в применении домашнего ареста в России и в Беларуси есть, и очень большая. Но есть и общее. К примеру, запреты на получение и отправку корреспонденции и на выход из дома. Все время, проведенное под домашним арестом, я пыталась понять: почему так? Ведь и в России, и в Беларуси домашний арест считается второй по жесткости мерой пресечения, но все-таки после содержания под стражей. И пребывание под домашним арестом, если заключенный приговаривается к лишению свободы, идет в зачет по принципу «два дня домашнего ареста за один день тюрьмы». При этом в тюрьме разрешены ежедневные прогулки. То есть хотя бы час в день арестант может дышать свежим воздухом, что очень помогает. Под домашним арестом прогулки запрещены вообще.

А еще в правилах внутреннего распорядка любой тюрьмы — и в Беларуси, и в России — написано, что заключенные имеют право получать и отправлять письма без ограничения. А под домашним арестом — не имеют. Полное отсутствие логики домашнего ареста не могут объяснить ни адвокаты, ни сами силовики. Почему то, что можно делать в тюрьме, нельзя дома?..

Когда в лентах новостей появилась информация о том, что Сергею Удальцову изменили меру пресечения с подписки о невыезде на домашний арест, мой первый рефлекторный вопрос был прост: кто будет теперь жить в его квартире — полиция или фээсбэшники? И когда оказалось, что его несколько раз в неделю будут просто посещать сотрудники уголовно-исполнительной инспекции, я удивилась: как такое может быть? Потому что в Беларуси подобное невозможно. И в этом самая большая разница.

Домашний арест в Беларуси — это вторжение вертухаев в частное пространство. Они хозяевами приходят в квартиру, отбирают ключи и надзирают 24 часа в сутки. Чаще всего в Беларуси арестантов охраняют сотрудники милицейского конвойного подразделения — те самые, которые конвоируют заключенных в суды и тюрьмы. Конечно, они, как дневальные, меняются. Сегодня одна смена — завтра другая. Всегда по двое — чтобы заодно друг за другом следили.

А в некоторых случаях, когда расследуются «особо важные» дела (без кавычек тут не обойтись, уж извините), заключенных охраняют кагэбэшники. Гэбисты три с половиной месяца жили у меня дома. Гэбисты жили у поэта Владимира Некляева, который был кандидатом в президенты на выборах 2010 года. И когда мы с Володей встретились уже после наших приговоров, сказали друг другу: «Даже в тюрьме было не так паршиво».

Некляев оказался под домашним арестом в двухкомнатной «хрущобе» со смежными комнатами. Его жена Ольга в день, когда его привезли из тюрьмы, испытала потрясение дважды. Первый раз — когда мужа доставили домой гэбисты, сообщили об изменении меры пресечения, но не убрались восвояси, а остались и по-хозяйски плюхнулись на диван перед телевизором в гостиной. Второй раз — когда среди ночи они без стука вошли в спальню и с интересом спросили: «У вас все в порядке?»

Каждое утро Ольга вынуждена была пробегать мимо них в кухню и варить кофе. А они пытались начать утреннюю светскую беседу из серии «Сегодня прекрасная погода, не правда ли?». Ольга шипела: «Пока не выпью первую чашку кофе — с разговорами ко мне не приставать!» Она бесилась, пожалуй, больше, чем Владимир: он по бумажкам хотя бы был арестованным, а Ольга — свободной. Но почему свободная женщина обязана делить свою квартиру с оккупантами и не иметь возможности выйти из спальни в пижаме — Уголовно-процессуальный кодекс Беларуси умалчивает. А еще нужно делить с ними санузел. И если кто-то думает, что это не слишком серьезная проблема, поверьте — он ошибается.

И мой личный опыт, и опыт семьи Некляевых показал, что у гэбистов большие проблемы с личной гигиеной. Ольга на время домашнего ареста просто перестала убирать в сортире, поручив это омерзительное дело мужу: «Твои вертухаи — ты за ними и мой». Мне повезло в этом смысле немного больше: когда-то давно, при покупке квартиры в новостройке, мы с мужем решили вместо маленького закутка-кладовки возле входной двери сделать второй санузел. Несколько лет это казалось излишеством. А вот при домашнем аресте — пригодилось.

Зато со мной под арестом оказался сын. Ему было три с половиной года. И он не был обвиняемым по уголовному делу. Тем не менее он оказался в тюрьме. И быстро стал образцовым зэком. И сейчас, когда мне запрещено выходить из дома вечером, если мы оказываемся в гостях, строго спрашивает: «Мама, мы еще не опаздываем домой?» У детей его возраста возвращение домой из гостей или с прогулки связано со «Спокойной ночи, малыши!». У моего сына — со страхом, что мама окажется в тюрьме. И за это я никогда не прощу им, скотам, домашний арест.

К слову, визиты полицейских к Удальцову лишь по сравнению с махровой белорусской инквизицией могут показаться вполне гуманными. Но нужно помнить, что вовсе не обязательно они будут приходить к нему в рабочие часы. Могут приходить и по ночам. В любое время суток. То есть мера пресечения применена и к жене Удальцова. А кроме того — все домашние обязанности теперь на ней.

Арестант у себя дома — все равно что лежачий больной. Он не может самостоятельно себя обслуживать. Нет, умыться-одеться он, конечно, сможет. Но купить хлеб и молоко — нет. Вынести мусор — нет. Притащить домой пакет картошки — никак. Ни на почту, ни в банк, ни в адвокатскую контору. Теперь таскать пакеты с продуктами и бегать по конторам будет жена Удальцова. Ах да, еще домашний арестант не может зарабатывать, поскольку живет в вынужденном безделье. Прокормить его семью — забота родственников. У него же другая забота — убить время.

Конечно, жизнь без чужаков в квартире лучше, чем с чужаками. За Удальцовым люди в форме не будут ходить по пятам, заходить по ночам в его спальню, запрещать подходить к окнам, пытаться неуклюже шутить, обживать его частное пространство. Они все-таки будут где-то в стороне. В то же время, если вдруг откуда-нибудь сверху поступит приказ «нарисовать» Удальцову несколько нарушений режима, чтобы отправить его в тюрьму, — это будет очень легко сделать. Просто составить пару рапортов, что такого-то числа в такое-то время его не было по месту регистрации. И кто сможет это опровергнуть? Жена — лицо заинтересованное, ее показания во внимание не примут. Так что для возможного судебного беспредела условия домашнего ареста идеальны. Но для психологического воздействия — недостаточны. И я не удивлюсь, если в скором времени в УПК России будут внесены изменения, предусматривающие присутствие в квартирах «домашних арестантов» двух жлобов в форме.

А совет может быть только один: просто ни на секунду не забывать, что все это когда-нибудь закончится.